О “щипачах” и “ширмачах”

Поделиться
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Интересный вопрос: чего это вдруг Костя-Инвалид (в блатном репертуаре песен) так взволновался из-за отдельно взятого «ширмача»? Напомним, что «ширмач», он же «щипач», в переводе с блатного — вор-карманник. Некоторые исследователи подчёркивают, что «ширмач» — одна из разновидностей «щипача». То есть «щипач», «кармаш» — общее определение карманника, а внутри «благородной профессии» имеется множество различных «специальностей». Например, «пинцетчик», который выуживает содержимое карманов и сумок с помощью пинцета; «мойщик», он же «писчик», «писарь», «писака», — этот «моет», «расписывает» (разрезает) одежду и сумки при помощи «мойки» — бритвенного лезвия или остро отточенной по краю монеты — «писки»; «верхушечник», то есть неопытный крадун, «работающий» исключительно по «верхам» — внешним карманам. Были ещё «марвихеры» (крадуны высшей категории, нечто вроде графского титула). Так вот, «ширмача» отдельные «знатоки» относят к категории карманников, которые совершают кражи, прикрываясь «ширмой» — каким-либо подходящим предметом (плащом, пиджаком, перекинутым через руку, газетой, папкой и т. п.).    Это не совсем верно. Не исключено, что порою именно так подобных крадунов и называют. Но обычно ширма-прикрытие на жаргоне называется «фортяк» — сокращённо от старого «фартицер» или «фортэцел». Прежнее название сохранилось в составе словосочетания «для фортэцела», то есть для отвода глаз. Что касается «ширмача», это, по сути, синоним «щипача» и означает любого карманного вора. Происходит этот термин от слова «ширма», что значит на арго «карман».    В уголовный жаргон «ширма» перекочевала из тайного наречия русских торговцев вразнос — офеней или коробейников. Оттуда, кстати, в блатную феню пришли многие слова, в том числе и само название «феня» (усечённое «офеня»). Свой тайный язык коробейники называли «офенским», или «афинским» — «греческим», «нерусским», «мудрёным». Было и другое название — «аламанский» (от «Аламания» — Германия), то есть «немецкий». Как известно, «немцами» на Руси первоначально называли всех иностранцев, независимо от национальности, — «немые», не умеющие говорить (подразумевается, по-русски).    У офеней существовал особый способ шифровки, когда в обычном слове заменялся один слог на слог «секретный», выбираемый по договорённости. Скажем, первый слог каждого слова менялся на «шу». Так в русском языке появилось словечко «шустрый», что на языке офеней значило «острый». А вот путём замены первого слога в слове «карман» на условный слог «ши» возник «ширман». Затем «ширман» по созвучию с «ширмой» утратил последнюю букву. Карман уркаганы стали называть «ширмой», а карманника — «ширмачом».    Однако этот этимологический экскурс хотя и проясняет происхождение слова «ширмач», но не отвечает на вопрос, почему отправка Кольки на Беломорканал так обеспокоила одесского пахана. Мы, конечно, можем догадаться, что Колька был большим мастером своего дела. И всё же с чего так убиваться: разве, кроме карманников, других специальностей в уголовном мире нет?
    И вот здесь надо подчеркнуть особый статус карманника в преступном мире. В детективном романе братьев Вайнер «Эра милосердия» Володя Шарапов беседует с майором Мурашко, который борется с карманными кражами:    «— Тут штука тонкая, настоящий щипач — всегда воровской аристократ, специалист высшей квалификации…    — Забавно, — покачал я головой. — Я раньше думал, что карманники — это самые ничтожные воришки, низший сорт.    — Ошибочка! — Кондрат Филимонович вздёрнул острый птичий носик. — Вот подумайте сами, какая должна быть отточенная техника, ловкость пальцев, точность движений и нервная выдержка, — какая! — глазом дабы не моргнуть и у нормального человека, который не спит, не пьяный, не под наркозом, вытащить всё из карманов! А он при этом — ни сном, ни духом».    Действительно, элиту блатных составляли не «домушники» (квартирные жулики), не «майданники» (поездные воры), не «медвежатники» (специалисты по взлому сейфов), не мошенники-«фармазонщики» и прочая публика, а именно «щипачи».    Особый вес приобрела эта специальность в начале 30-х годов. Для того чтобы пояснить, почему так произошло, обращусь к своей беседе с ростовчанином Владимиром Ефимовичем Пилипко, который мальчишкой застал время первой пятилетки. «Эти годы запомнились мне прежде всего не ударными вахтами, а страшнейшим голодом, который свирепствовал в стране, — вспоминал Владимир Ефимович. — На моих глазах обессилевшие люди падали и умирали прямо на улицах. Хлеб получали по карточкам. На ребенка — 300 граммов в день, на взрослого работающего члена семьи — 500. Иждивенцы в расчёт вообще не принимались».    Мы уже вскользь говорили о постепенном введении карточной системы в стране, начиная уже с 1929 года. Но настоящие проблемы начались зимой 1930/31 года, когда украинскую деревню поразил голод. В январе 1931-го по решению Политбюро Наркомат снабжения СССР ввёл всесоюзную карточную систему на основные продукты питания и непродовольственные товары. В 1932 году голод охватил хлебородные районы Центральной России, Северного Кавказа и Казахстана, критическое положение с продовольствием усугубилось. По скудной карточной норме отпускались фактически все продовольственные товары, даже картофель. Эти события повлияли и на воровское сообщество.    В Ростове 30-х было два самых «босяцких» района — знаменитая Богатяновка и улицы, прилегающие к Старому (тогда — Новому) базару: Воронцовская, Рождественская, Старопочтовая, Тургеневская. Но между Богатяновкой и Новым базаром была существенная разница.    Богатяновский спуск — место «малин» (притонов), «майданов» (подпольных игорных домов), «ям» (обиталищ скупщиков краденого), тайных публичных домов. Здесь гужевалась разношёрстная уголовная братия: от «гоп-стопников» (уличных грабителей «на испуг») до опытных «шнифферов» (взломщиков). В общем, весь цвет ростовского — и не только ростовского — «дна». А вот район, примыкавший к рынку, был вотчиной людей «благородной» уголовной специальности — карманников. Они считались основными кормильцами воровского братства. «Конечно, “домушник” при удачном раскладе имел с одной квартиры больше, чем карманник мог “сработать” за неделю, а то и за месяц, — пояснял Пилипко. — Но квартирный вор “молотит” не каждый день. Опытный “домушник” “бомбит” по точной наводке, подолгу высматривает каждую “хату”, намечает пути отхода и прочее. Да и “скокари”, “работающие” без предварительной подготовки, всё равно должны вычислить объект наиболее безопасный — а для этого тоже надо “порысачить”. А у “щипача” каждый день — верный заработок. Такого не было, чтобы чего-нибудь не “напхнул” (украл): кто деньги, кто — “бимбер” (часы на цепочке), а в основном — хлебные карточки».    Володя Пилипко жил рядом с базаром и хорошо знал многих мастеров «карманной тяги». Они с приятелями были в те поры совсем малолетками, лет по восемь-десять, а «щипачи» — парни от восемнадцати до двадцати пяти годков: Володя Сильва, Володя Кузнец, Гомошка, братья Василий и Александр Шумаки… Дружба ребят с карманниками была не бескорыстной. «Щипачам» пацаны были нужны как воздух. В СССР существовала так называемая «пятидневка», то есть пять выходных в месяц: обычно 6, 12, 18, 24 и 30 числа. Эти дни были для карманников настоящим праздником: каждый умудрялся «напхнуть» в день от 10 до 20 хлебных карточек! Но украсть — полдела. А куда дальше девать? Сунешься с таким «букетом» — вмиг повяжут. Вот тут на помощь приходили мальчишки. Каждый из них мог отоварить хлеб по пяти-шести карточкам (как бы на всю семью, а семьи в ту пору часто были многодетные). За это пацан получал от уркагана так называемого «птенца», или «птюху», — ломоть от пайки, горбушку. А то и «довесок» — кусочек пайки, который докладывали на весы, если не хватало нескольких десятков граммов. Благодаря этим «птюхам» воронцовская, тургеневская, рождественская ребятня кормилась от пуза. А «отоваренный» ребятами хлеб сбывался через чёрный рынок и каждый день приносил хорошие деньги в воровскую кассу.    Разумеется, «ширмачи» «втыкали» не только в очередях за хлебом. Были ещё колхозные рынки, пришедшие на смену крестьянским, закрытым во время первой пятилетки. Уже в мае 1932 года (когда Колька вкалывал на Беломорканале) рынки и базары возрождаются правительственным указом: необходимо оживить поток продукции из деревни в город, который грозил совершенно иссякнуть. Поначалу вести торговлю разрешалось только крестьянам и сельским кустарям, но вскоре часть таких рынков превратилась и в «барахолки», где люди могли продать что-то из личных вещей. Государство смотрело на это сквозь пальцы. Борьба с «чуждыми элементами» породила огромную армию «лишенцев», то есть людей, лишённых всяких прав, в том числе права на работу, а те, кто не работали, не получали и продуктовых карточек и вынуждены были существовать, распродавая своё имущество.    Вне карточной системы действовали и торгсины — магазины Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. Сеть специализированных торговых предприятий по обслуживанию иностранных граждан (Торгсин) открылась в СССР 5 июля 1931 года согласно постановлению, подписанному председателем Совнаркома В. М. Молотовым. Предполагалось, что здесь богатые дяди и тёти из стран «загнивающего капитализма» будут оставлять свою валюту, так нужную Республике Советов. В новых магазинах продавали всё, чего нельзя было купить в другом месте — от чёрной икры до костюма «в ёлочку» (причём достаточно дёшево). Иностранцев явно не хватало, и с осени 1931 года торгсины открыли двери для простого советского обывателя. Власть разрешила гражданам сдавать драгоценности и антиквариат, а взамен получать особые чеки, по которым можно купить на соответствующую сумму продовольствие или одежду в торгсиновских магазинах. Правда, все «безделушки» оплачивались как «драгоценный лом», то есть лишь по весу металла или камней, независимо от их художественной ценности. Золотой орден екатерининских времён определялся как «зубное золото», серебряная римская монета приравнивалась к советскому полтиннику.    Параллельно проводили кампании «за валюту» и «за золото», хватая «недорезанных буржуев» и тупо выбивая из них остатки былой роскоши. Когда же «лишенцев» выпотрошили до основания, им милостиво позволили торговать на барахолках всем, что осталось. И вот тут наступало раздолье для заботливых рук «щипачей», «мывших» как продавцов, так и покупателей…    Полученные деньги блатные могли тратить со вкусом. Для обывателя с тугим кошельком даже в голодную пору первых пятилеток было, где разгуляться. Во-первых, на тех же рынках и барахолках. Цены на продукты здесь, конечно, кусались: если в обычном магазине по карточкам мясо стоило 2 рубля за килограмм, то на московском рынке — 10–11 рублей; за килограмм картофеля надо было выложить 1 рубль, в то время как государственная цена на него составляла 18 копеек. Но «честный жулик» на такие мелочи внимания не обращал: не хватит «бабок» — ещё украдём! Во-вторых, в торгсинах, если удавалось «сработать» драгоценности или валюту. Также с конца 1929 года в стране действовали коммерческие магазины: государственные предприятия торговли, где товары продавались без карточек, но по очень высоким ценам, превышавшим государственные вдвое, втрое, а то и вчетверо. К примеру, в 1931 году туфли, стоившие в обычном магазине 11–12 рублей, в коммерческом продавались по 30–40 рублей. Так ведь в обычном магазине даже самую дрянную обувь можно было приобрести только если повезёт, да ещё с боем! А в коммерческом — без проблем, были бы деньги. Неудивительно, что к 1934 году доля коммерческих магазинов составила более четверти от общего государственного товарооборота.    Короче, именно карманники позволяли сытно жить всему воровскому обществу, не только обеспечивая себя, но и наполняя общую кассу. Поневоле запоёшь: «Мы пропадём без Кольки-Ширмача»!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *